Докторская диссертация. К. Маркс и гегелевская концепция античной атомистики. Философия как отрицание религии


Итак, Маркс избрал в качестве темы докторской диссертации учения великих материалистов Древней Греции - Демокрита и Эпикура. Следует правильно понять этот факт: он вовсе не свидетельствует о том, что Марксу уже в это время были близки идеи материализма. Одна из причин его интереса к этим системам была рассмотрена выше. Сейчас необходимо остановиться на другой причине - отрицательном отношении Маркса к спекулятивному философствованию и его атеизме.

У нас нет оснований полагать, что Маркс был в 1839-1841 гг. сторонником атомистической гипотезы. Понятие атома истолковывается им как эмпирический образ единичного самосознания. Поэтому и атомистика Эпикура интересует его несравненно больше, чем атомистическая гипотеза Демокрита; последнюю он считает лишь физической теорией.

Маркс нигде в диссертации не называет Демокрита и Эпикура материалистами. В 1839-1841 гг. у него не было еще представления о существовании в философии двух противоположных направлений - материалистического и идеалистического. Учение Демокрита характеризуется преимущественно как философия античного естествознания. Учение Эпикура, напротив, определяется как философия самосознания, главная цель которой - «утвердить свободу самосознания». Для эпикурейца, отмечает Маркс, «его собственный голос заглушает раскаты небесного грома, затмевает сверкание небесной молнии».

Наиболее существенным в этой оценке Эпикура и Демокрита является расхождение Маркса с Гегелем. Гегель, как свидетельствуют его «Лекции по истории философии», относился с откровенной враждебностью к учениям Демокрита и Эпикура. Нельзя сказать, что Маркс, создавая диссертацию, уже сознавал ошибочность гегелевской оценки древнегреческой атомистики. В ряде пунктов он, не разделяя крайних выводов Гегеля, в общем принимает его представление об историческом месте атомистики в развитии древнегреческой философии.

Оценка атомистического материализма как теории абстрактного единичного самосознания восходит к гегелевской историко-философской концепции. И все же гегелевская трактовка учения Демокрита и особенно Эпикура представляется Марксу явно недостаточной, пожалуй, даже неудовлетворительной. В предисловии к диссертации, помеченном мартом 1841 г., Маркс говорит: «Хотя Гегель в целом правильно определил общие черты названных систем, но при удивительно обширном и смелом плане его истории философии, с которой вообще только и начинается история философии, он не мог вдаваться в детали. С другой стороны, взгляд Гегеля на то, что он называл спекулятивным par excellence, мешал этому гигантскому мыслителю признать за указанными системами их высокое значение для истории греческой философии и для греческого духа вообще.

Эти системы составляют ключ к истинной истории греческой философии». Последняя фраза указывает на расхождение Маркса с Гегелем, который был весьма далек от того, чтобы видеть в учениях Демокрита и Эпикура ключ к истории древнегреческой философии. Что же привело Маркса к выводу, который никак нельзя почерпнуть у Гегеля?

А. Лефевр в уже цитировавшейся нами работе подчеркивает: «Маркс начинает свой философский путь изучением античной философии. Гегель же, как последовательный идеалист, никогда не прекращал третировать материализм всех эпох, отказывал ему в значении великой философии... Между тем Маркс в своей диссертации рассматривает Эпикура как философа первостепенного значения, который освободил философию от религии, а человека - от страха перед богами».

Обращение Маркса к античному материализму может быть правильно понято лишь при учете его отрицательного отношения к спекулятивному философствованию. Выше уже говорилось, что Маркс стремится постигнуть «духовную природу» как необходимую, конкретную, имеющую такие же определенные формы, как «телесная природа». По-видимому, это стремление, противоположное спекулятивному гегелевскому подходу к истории философии, помогло Марксу, несмотря на идеализм и влияние гегелевской историко-философской концепции, дать более глубокий и правильный по сравнению с Гегелем анализ древнегреческой атомистики.

По учению Гегеля, специфика спекулятивного мышления заключается в том, что оно ищет и находит в противостоящей ему действительности самое себя, т.е. мышление, разум как объективную сущность всего существующего. Спекулятивное есть, следовательно, мышление о мышлении. Мышление не только субъект (то, что мыслит), но и объект (то, что мыслится), причем в качестве объекта оно независимо от сознания мыслящего индивида. Если же мышление обращено лишь к внешнему, чувственно воспринимаемому, вещественному миру, то оно еще не возвысилось до своего подлинного предмета.

Гегелевское понимание спекулятивного, как видим, исходит из положения о тождестве бытия и мышления. Гегель замыкает мышление в самом себе и поэтому принижает роль чувственного опыта и значение практики как сознательного воздействия человека на внешний, независимый от мышления мир. В отличие от Гегеля Маркс обосновывает в диссертации положение о закономерном превращении философии в практическую деятельность, отвергая тем самым спекулятивный тезис, согласно которому философия занимается одним лишь мышлением.

Маркс утверждает, что действительность сама по себе не есть нечто разумное; лишь человеческий разум, самосознание преобразуют существующее в разумное, согласующееся с разумными человеческими потребностями. Философия, следовательно, не может остановиться на одном лишь познании действительности; последняя должна быть разумно преобразована. С этой точки зрения, образующей лейтмотив всей диссертации, философия, во всяком случае на высшей ступени своего развития, принципиально антиспекулятивна и является движущей силой социального творчества.

«Первой основой философского исследования, - говорит Маркс, - является смелый свободный дух», который независим от религии, является ее отрицанием. Философия, с этой точки зрения начинается там, где кончается религиозный взгляд на вещи, где человек возвышается над сознанием, порожденным страхом и невежеством. Эпикур непосредственно указывает на начало подлинной философии - разумное, отвергающее суеверия, отношение к действительности. «Эпикур поэтому, - говорит Маркс, - величайший греческий просветитель». Гассенди, возродивший в XVII в. эпикурейскую философию, совершенно не понял ее истинного смысла, поскольку он пытался примирить эпикурейство с религиозными представлениями.

Теоретической основой отрицания религии является, согласно диссертации, разумное понимание мира, противоположное фантастическим религиозным представлениям. Неразумие как истинная сущность религии наглядно выражается в том, что каждая религия провозглашает себя единственно истинной и третирует другие религии как суеверие. «Приди со своими богами в страну, где признают других богов, и тебе докажут, что ты находишься во власти фантазий и абстракций. И справедливо».

Разум один у всех людей, и везде он противостоит религии как враждебная ей и побеждающая ее сила. « Чем какая-нибудь определенная страна является для иноземных богов, тем страна разума является для бога вообще - областью, где его существование прекращается».

Анализ религии как неразумного, обыденного сознания, вывод о принципиальной противоположности философии (разума) и религии образуют, по мысли Маркса, основу для опровержения всякого рода умозрительных, в том числе рационалистических, «доказательств» бытия Бога. Эти «доказательства» свидетельствуют о стремлении с помощью разума опровергнуть разумный взгляд на действительность. Поэтому они «представляют собой не что иное, как пустые тавтологии», примером чего может служить, в частности, онтологический аргумент Ансельма Кентерберийского, который выводил из бессодержательного понятия о всесовершеннейшем существе необходимость его существования. Гегель понял противоречие, заключающееся в самой установке на логическое доказательство алогических представлений, но не решился все же отвергнуть их до конца.

«Гегель перевернул все эти теологические доказательства, т. е. отверг их, чтобы их оправдать» (там же). Если теологи, доказывая, что в мире господствует случайное, приходили к выводу, что существует абсолютно необходимое «истинное бытие», или Бог, то Гегель, напротив, утверждал, что в мире господствует не случайность, а необходимое, абсолютное, из чего также следовал вывод о существовании Бога.

Таким образом, Маркс не только отрицает рационалистическую теологию, но отвергает также и гегелевские теологические выводы, не видя, однако, еще того, что идеализм и религия, несмотря на очевидное различие между ними, тесно связаны друг с другом. В обращении к Людвигу фон Вестфалену, которому посвящается подготавливаемая к печати диссертация, Маркс заявляет, что «идеализм - не фантазия, а истина». Эта истина, по словам Маркса, обнаруживается, в частности, в несостоятельности всех доказательств бытия Бога, которые «представляют собой не что иное, как доказательства бытия существенного человеческого самосознания, логические объяснения последнего. Например, онтологическое доказательство. Какое бытие является непосредственным, когда мы его мыслим? Самосознание. В таком смысле все доказательства существования Бога представляют собой доказательства его несуществования, опровержения всех представлений о Боге».

Однако из того, что теологические представления теоретически несостоятельны, алогичны, отнюдь не следует, что они не имеют власти над людьми. Как и все младогегельянцы, Маркс склонен видеть в религии чуть ли не главную порабощающую человека силу. «Разве не властвовал древний Молох? Разве Аполлон Дельфийский не был действительной силой в жизни греков? Здесь даже критика Канта ничего поделать не может. Если кто-нибудь представляет себе, что обладает сотней талеров, если это представление не есть для него произвольное, субъективное представление, если он верит в него,- то для него эти сто воображаемых талеров имеют такое же значение, как сто действительных.

Он, например, будет делать долги на основании своей фантазии, он будет действовать так, как действовало все человечество, делая долги за счет своих богов. Наоборот, пример, приводимый Кантом, мог бы подкрепить онтологическое доказательство. Действительные талеры имеют такое же существование, как воображаемые боги. Разве действительный талер существует где-либо, кроме представления, правда, общего или, скорее, общественного представления людей? Привези бумажные деньги в страну, где не знают этого употребления бумаги, и всякий будет смеяться над твоим субъективным представлением».

Маркс еще не видит того, что власть религиозных представлений имеет объективное основание в той действительности, которую они отражают. Религиозные представления не произвольны, что видно хотя бы из того, что они образуют специфическую форму общественного сознания. Они, следовательно, имеют корни вне сознания. Младогегельянцы не ставили этого вопроса; они рассматривали религию как имманентную, хотя и преходящую ограниченность человеческого самосознания. Маркс еще не оспаривает этого воззрения, но вместе с тем пытается объяснить существование религий не одним лишь наличием ложного сознания.

Теологам, говорит он, следовало бы исходить из того, что мир плохо устроен; в таком случае они могли бы в какой-то мере объяснить существование религиозных представлений. Маркс иронически замечает, что действительные доказательства бытия Бога «должны были бы гласить: "Так как природа плохо устроена, Бог существует"». Так как существует неразумный мир, то Бог существует». «Так как мысль не существует, то Бог существует». Но разве это не означает следующее: для кого мир неразумен, кто поэтому сам неразумен, для того Бог существует. Иными словами: неразумность есть бытие Бога». Философия призвана преодолеть объективно существующее неразумие, сделать мир и самого человека разумными. Борьба с религией, утверждение атеизма представляются Марксу важнейшей частью этой глобальной задачи разума.

В предисловии к диссертации Маркс пишет: «Философия, пока в ее покоряющем весь мир, абсолютно свободном сердце бьется хоть одна еще капля крови, всегда будет заявлять - вместе с Эпикуром - своим противникам: "Нечестив не тот, кто отвергает богов толпы, а тот, кто присоединяется к мнению толпы о богах"».

Философия этого не скрывает. Признание Прометея «По правде, всех богов я ненавижу», есть ее собственное признание, ее собственное изречение, направленное против всех небесных и земных богов, которые не признают человеческое самосознание высшим божеством. Рядом с ним не должно быть никакого божества.

Прометей - самый благородный святой и мученик в философском календаре». В этих гордых, полных глубокого смысла словах молодого Маркса отчетливо выражено не только его непримиримое ко всякому угнетению свободолюбие; в них сформулировано его философское кредо: борьба не только против небесных, но и против земных богов, т.е. против всякого деспотизма и угнетения человека человеком.

Атеизм молодого Маркса должен быть подвергнут тщательному анализу. Следует прежде всего отметить, что все младогегельянцы стремились делать из философии Гегеля атеистические выводы. В этом отношении молодой Маркс не оригинален. Однако можно ли согласиться с В. Зенсом, утверждающим, что «атеизм молодого Маркса проистекает из одностороннего понимания немецкого идеализма гегелевского толка». На мой взгляд, атеистическая позиция того или иного мыслителя в принципе не может быть объяснена ссылками на какую-либо теорию. Если религия есть вера в существование Бога, вера, которая не считается со всякого рода теоретическими аргументами, то атеизм представляет собой неверие, или веру в то, что Бога не существует.

И эта атеистическая вера питается не столько теоретическими аргументами, сколько натурой, темпераментом индивидуума, воспитанием, оказавшим существенное влияние на его духовный склад. Это обстоятельство подчеркивает С.Н. Булгаков: «В воинствующем атеизме Маркса мы видим центральный нерв его деятельности. Эту внутреннюю связь между атеизмом и социализмом у Маркса, эту подлинную душу его деятельности обыкновенно или не понимают или не замечают». На мой взгляд, Булгаков прав лишь в том, что атеизм Маркса не просто теоретический вывод. Но нельзя, конечно, согласиться с тем, что атеизм сердцевина, сущность («центральный нерв») учения Маркса.

Утверждение Булгакова о неразрывной связи атеизма и социализма не подходит к Марксу изучаемого периода: он не был еще социалистом. Это утверждение оказывается несостоятельным, если учесть то обстоятельство, что значительная часть утопически-социалистических учений (начиная с Т. Мора и вплоть до Сен-Симона и других социалистов XIX в.) были проникнуты религиозным духом.

Таким образом, вопрос о том, действительно ли атеизм имманентен социалистическому учению марксизма, заслуживает более обстоятельного рассмотрения.